Девятилетняя девочка в валенках, шубейке, в шапке-ушанке, с упорством бредущая ранним морозным утром по сибирским сугробам в музыкальную школу…. 

Мечта ребенка

Трудно сказать, что наталкивает людей на выбор профессии. Призвание? Окружение? Случай? Иногда всё вместе, иногда что-то одно. Первое мое осознанное движение к будущей профессии произошло в Новосибирске, в четвертом классе. Зимой, когда идешь в школу, совсем темно, все завалено снегом, а в классе тепло, и сразу же, отогревшись, начинаешь клевать носом. На первом уроке, пока в окнах еще черно, ребята сонные, сидят смирно. И каждое новое утро похоже на вчерашнее. Но одно утро я запомнила на всю жизнь. Директором нашей школы был Алексей Александрович Покровский, учитель географии. Человек уже немолодой, увлеченный, как я теперь понимаю, своей высокой миссией воспитателя, а кроме того – учитель, который сумел привить ученикам любовь к своему предмету на всю жизнь. Так вот, однажды на первом уроке открывается дверь, входит директор и ведет за руку нашего одноклассника, десятилетнего Мирошу Бучина. Мироша одет в нарядный бархатный костюм с большим белым бантом на груди. У нас от такого великолепия рты пораскрывались. Но самое грандиозное было впереди. Алексей Александрович, извинившись перед учителем, обратился к нам со словами, которые звучали для нас как сказка, как чудо. Мироша только что вернулся из Москвы, куда его возили на смотр юных талантов. И там он занял первое место за чтение басни и еще чего-то! И в доказательство Алексей Александрович показал нам роскошную грамоту. А я-то и не заметила, что Мироша уезжал! Как это бывает, живешь своей жизнью, смотришь себе на валенки утром и вечером, когда идешь в школу и из школы, тянешь свой портфель по снегу, ленишься помаленьку и не видишь, что вокруг делается. Люди-то на что способны! И не кто-нибудь, а вот наш Мироша Бучин! Алексей Александрович рассказал нам про Демосфена. Про его силу воли, как он учился ораторскому искусству, имея физический недостаток: у него дергалось плечо. И чтобы плечо не подергивалось во время речи, Демосфен подвешивал меч острием вниз: когда плечо дергалось, меч колол его. Благодаря своему упорству Демосфен избавился от недостатка и стал великим оратором. Так и наш Мироша! Талантом, а еще больше трудом, силой воли и упорством добился он такого почета! Алексей Александрович призывал нас не лениться, не спать на уроках, учиться хорошо, всего добиваться! Я помню его вдохновенную позу, наш Алексей Александрович был действительно взволнован. Потом он взял Мирошу за руку и повел в следующий класс, чтобы все знали и сами убедились в Мирошиных успехах, предоставив каждому из нас переваривать все виденное и слышанное по собственному усмотрению. Вот это да! А что же я-то? Сижу и зарываю талант в землю.

Ведь у меня тоже есть кое-какой сценический опыт. Дело в том, что несколько раз меня возили в Мариинск. Там был большой дом с высоким крыльцом недалеко от соборной площади, где по утрам шумел базар и весело звонили колокола торжественной белой церкви. Очень интересно было заглядывать в ее мерцающую, пахнущую воском темноту.

За нашими огородами и просторной баней еще чьи-то огороды, потом поле и золотоносная река Кия с прекрасными песчаными берегами и пляжами, славившимися по всей Сибири. В большом доме жили мои бабушка и дедушка по отцу. Летом к ним съезжались взрослые сыновья и дочери с детьми. Приезжали по гостить и мы с сестренкой, иногда с папой и мамой.

У дедушки – Степана Родионовича – была оборудована в проходной комнате мастерская. Переселившийся с братом в Сибирь на «земли» из Вятской губернии еще в конце XIX века, дедушка продолжал традицию знаменитых гармонных мастеров. Поэтому по всему дому разносились короткие музыкальные звуки настраиваемой гармони. У деда был прекрасный слух.

Из Тисуля, с золотых приисков, ехали люди за музыкой к Степану Родионовичу. Кроме гармони дедушка прекрасно играл на гитаре и мандолине, эти инструменты всегда висели у него на стене в мастерской. Если бы сейчас искали у нас для съемки доброго дедушку, то мой был бы уже и одет как надо. Я помню его в синей в белый горошек косоворотке, подпоясанной тоненьким ремешком. Дедушка носил очки в металлической оправе. Именно здесь, на высоком крыльце дедушкиного дома, я и дала свое первое представление.

Было мне тогда лет шесть, но я уже побывала в нашем новосибирском ТЮЗе. Видела Дон Кихота, которого играл мой однофамилец, тогда еще совсем юный Василий Макаров, видела пьесу «Клад».

Задача была одна: собрать, усадить, а потом удержать зрителя на местах любыми средствами. Правда, спешить людям было некуда, но попытки к бегству наметились еще до начала представления. Помогали мне двоюродные сестрички и братишка Боб.

Крыльцо выходило не на улицу, а во двор. Стулья выносились из дома и ставились перед крыльцом, и сидели на них почти все взрослые обитатели дома.

А народ у нас был театральный.

О папе и маме говорить нечего – они работали в новосибирском радиокомитете, были литераторами, и наша семья даже жила в так называемом писательском доме.

Мама – Анна Ивановна Герман – была литературным редактором и собкором, работала заведующей литчастью в ТЮЗе, а потом в «Красном факеле», знаменитом сибирском театре.

Папа – Владимир Степанович Макаров, обладавший редким по тембру голосом, был диктором. Публиковались его поэмы, стихи. В 1934 году он стал членом Союза писателей.

Я храню его билет с факсимиле Максима Горького.

Один дядя был неплохой художник,

любимая изящная тетя Аня, тогда еще совсем молодой врач, была театралкой, а самый старший из братьев Макаровых, дядя Петя, очень высокий, с «чеховской» бородкой, впоследствии очень напоминавший мне Станиславского в роли Астрова, долгое время руководил драматическим коллективом на прииске Берикуль.

Так что было перед кем показаться. Собрали мы порядочную аудиторию. Давалась пьеса, вернее фрагмент из пьесы, «Клад». На крыльцо я затащила огромный куст полыни, за который пряталась. Когда началось действие, одна из девочек крикнула: «Птаха, ты где?» Я из-за полыни кричала: «Ау, я здесь!» И так несколько раз, пока в первом ряду на стуле не остался один дедушка по причине безмерной своей доброты. Но лиха беда начало. Я поняла, что одним «искусством» неблагодарную публику не удержишь, нужен буфет! Решение было принято. Из ягод мы сделали морс. Как известно, в буфетах из напитков ничего вкуснее лимонада или, на худой конец, морса нет.
В огороде мы нарвали репы, огурцов, моркови и тоже – в буфет.
Самое главное было написать цену на все, а писать мы уже умели, и объявление, что в такой-то день и час будет концерт с буфетом уже не на крыльце, а у амбара, там можно было открывать и закрывать ворота, как занавес. И стулья устанавливались перед этим «занавесом». Вначале зрителям предлагалось зайти в буфет, где мы довольно бойко торговали, так как папа и его молодые братья просто откупались от нас пятаками и убегали. Первые два номера были нам известны: открывая концерт, я читала стихотворение, затем я танцевала матросский танец «Яблочко». Остальная программа составлялась по ходу дела. Как всегда, не хватило одного дня для общего прогона. Собственно, ни одного прогона не было. Мы слишком были увлечены организационной частью. Я объявила следующий номер – «балет с пением». И шепотом быстро объяснила девочкам, что надо делать. Открыли занавес – и пожалуйста: «Где вьются над озером лозы, где яркое солнце печет, танцуют и пляшут стрекозы, веселый ведут хоровод!..» Задача моя была махать руками, изображая стрекозу, петь и еще держать своих партнерш, чтобы они не убегали со сцены из-за незнания текста и того, что надо делать. Когда закрылись, а потом снова открылись ворота, я увидела на скамейке четырехлетнего Боба, которого мы за бестолковость вытолкнули из-за кулис в самом начале концерта. Даже терпеливый дедушка не выдержал наших длительных закрываний и открываний занавеса. Не от искусства же он сбежал в самом-то деле! Все это я вспомнила после сообщения директора о грандиозном успехе нашего одноклассника. Ах, как взбудоражил Алексей Александрович в то памятное утро все мои творческие силы, дремавшие вместе со мной на уроках!

Результатом этого неожиданного успеха Мироши было создание в нашей школе драматического кружка. И первой моей ролью, сыгранной на сцене, была бессловесная роль поповны в инсценировке «Сказки о попе и о работнике его Балде», поставленной к пушкинским дням.

Меня очень беспокоил кокошник на голове, я все боялась, как бы он не свалился на одно ухо, потом на другое, когда поповна печалилась. Потом мне дали уже ответственную роль девчонки Паньки в пьесе «Кухаркины дети», эту пьеску мы показывали где-то на смотре (видно, нас упорно продвигали по лестнице славы!). Перед этим ответственным смотром, решив, что раз мы очень волнуемся, то надо выпить валерьянки, мы с девочками тайно забрались в буфетный закуток. Имея смутное представление о том, как пьют валерьянку, я на всякий случай хлебнула четверть стакана – чтобы лучше подействовала. Очень подозрительно приглядывалась, почти принюхивалась к нам буфетчица, когда мы с большим достоинством проходили мимо нее. Но ни о каком успокоении и речи быть не могло. Наоборот, я ошалела – и на спектакле с таким самозабвением и грохотом била по ходу действия посуду, что после этого показа в школе за мной прочно утвердилось – «артистка»!

Тупик Потанинской улицы, где мы тогда жили, был необычайно интересным для меня местом. От центра города нашу улицу отделял глубокий овраг, вдоль которого стояли дома; с двух его сторон, постепенно сужаясь, тоже стояли дома, образуя большой треугольник, поросший травой, машины туда почти не заезжали, и улицей целиком владели ребята.

Недалеко от нашей улицы было старое заброшенное татарское кладбище – место наших постоянных игр, а еще дальше – большое действующее кладбище с церковью. Здесь, под молодыми березами, вскоре пришлось хоронить моего тридцатичетырехлетнего отца. Пустяк – крошка попала не в то горло, острый абсцесс, а затем гангрена, омертвление легкого.

Случилось это в Улан-Удэ.

Папа был в командировке, участвовал в создании радиокомитета. Во время строительных работ он уже вещал на радио. Был автором, редактором и диктором.
Приехал домой тяжелобольным. Помню, как бросилась к нему, когда он вошел.
Помню его в больнице, он был в сознании, даже пытался улыбнуться. Когда мы ушли, через 15 минут его не стало. Тогда еще не было антибиотиков и современной хирургии.

Уже в наше время мой муж Михаил Перельман делал много таких операций, и люди продолжали жить…

Дел летом было по горло.

Утром – полить свои георгины и астры.

Бабушка Ирина Самсоновна всегда выделяла нам с сестрой по грядке, чтобы мы сами за ними ухаживали. Увлечение это осталось на всю жизнь.

В школе я всегда была в юннатских кружках. До посинения переливала в школьных аквариумах с обычными пескарями ледяную воду, даже записалась в цветоводческий кружок Детской технической станции. Но на посещение ее времени не хватало. Увлечение театром оказалось сильнее. Летом, если мы не уезжали куда-нибудь, то пропадали на улице.

Любимыми играми бы ли «сыщики-разбойники» и лапта. Но главная игра – в театр. Опять забота о зрителе, если его не было, я играла для двух-трех девочек. Больше всего я любила убегать в огороды и на меже, между двумя участками, где воздух напоен резким запахом помидорной и картофельной ботвы, паслена, изображала любимого героя из репертуара ТЮЗа.

Новосибирский ТЮЗ был создан учениками знаменитого тогда режиссера Брянцева – Е. Агароновой и Н. Михайловым, приехавшими из Ленинграда.

Если в ТЮЗе шла «Красная Шапочка» с чудесной З. Булгаковой, я долго потом прыгала и изображала зайца. Если «Синяя птица», я училась лаять, потому что больше всех персонажей любила Пса за его доброту и верность. В спектакле «Шел солдат с фронта» мне очень нравилась роль Любаши, которая по ходу действия сходила с ума. Однажды в лопухах я проиграла перед девочками эту Любашу, текст сочиняла на ходу, говорила, что придет в голову, и никак не могла остановиться. Одна из девочек, с опаской подойдя ко мне, сказала: «Ты так хохотала, так хохотала… Просто сумасшедшая!»

На следующий год после кончины папы мама поступила в Литературный институт на заочное отделение. Каждую весну она ездила в Москву на сессию. Адрес – Тверской бульвар, 25, Литературный институт им. Горького – помню с детства.

В 1940 году мама окончила Литературный институт, а осенью вышел ее роман «Возвращение».

И когда я бывала в Сибири, ко мне всегда подходили ее читатели…

Одно из самых красивых зданий Новосибирска – Дом Ленина.

В саду за этим зданием есть памятник – из гранитной скалы вздымается рука с факелом. Воздвигнут памятник подпольщикам Ново- Николаевска – так прежде назывался Новосибирск – героям революции, расстрелянным в декабре девятнадцатого года отступавшими колчаковцами.

Построен дом после смерти Ленина на средства жителей города. Тогда были выпущены билеты стоимостью, равной стоимости одного кирпича, и так, буквально по кирпичику, был выстроен дом, в котором позднее разместились радиокомитет, Театр юного зрителя и Дом художественного воспитания детей.

В ДХВД были разные кружки, в числе других – два драматических. Приемные экзамены – их надо было держать, как при поступлении в настоящее театральное учебное заведение, – проходили осенью.

И вот однажды я решила туда пойти. Меня прослушали и неожиданно включили в состав старшей группы, хотя по годам я должна была заниматься в младшей.

В этой группе занимались совсем взрослые юноши и девушки. Руководила ею Валентина Викторовна Петухова. Талантливая актриса, много игравшая на сценах Томска. Уйдя с профессиональной сцены, она вела драматический кружок, оказавшись вдохновенным и энергичным педагогом. Мы занимались в большом зале с высокими окнами, сценой, с палками вдоль стен – станками для занятий хореографией. Да, у нас были и танец, и ритмика. И, главное, занятия по мастерству. Сколько было разговоров о Станиславском, о нашем русском театре. Мы любили этот мир репетиций, мир литературы и музыки. Мы играли в нашей студии Лермонтова, Островского, Гольдони, Мольера, Шекспира. В кружке уже были свои традиции, рассказывали о старших кружковцах, которых я не застала, так как они поступили в столичные театральные институты. Эти ребята вошли уже в иную, взрослую, жизнь.

Какое счастье было вечером бежать в нашу студию. В валенках, в ушанке, а поверх бабушка заворачивала меня в огромную шаль, оставляя маленькую щелочку для глаз. А под шалью, на груди – книжка и тетрадка с ролью. И невозможно было пропустить ни одной репетиции: казалось, пропущу все самое главное, лучшее в жизни… И я бежала по темным, заваленным сугробами улицам в студию. Ах, как я хотела играть по-серьезному, по-настоящему! На распределение ролей «Двенадцатой ночи» пришли почти все кружковцы. Какими они представлялись мне опытными, умными, блестящими артистами!
Если среди взрослых людей разница в четыре- пять лет не очень заметна, то когда тебе тринадцать и все старше тебя, их авторитет завораживает. Валентина Викторовна зачитывает состав исполнителей. Себастьян – Борис Сухов. Конечно же, он! Стройный, светловолосый, интеллигентный. Он уже играл Ромео. Мальволио – Дима Мелик, легкий в движениях, хотя и плотноватый, с умными, темными, озорными глазами. Сэр Эгюйчик – Марат Бондаренко- Стольниц, сэр Тоби – Изя Зильберштейн. Шут – очень важная и трудная роль – Леня Чевашев. Виола – Нина Мамаева. Конечно, кто же еще! Нина сыграла в кружке уже несколько ролей. Она была звездой ДХВД. Первое время я старалась подражать ей. Мария – и вдруг я слышу: Макарова. Я замерла. Я буду играть вместе с ними! С этими замечательными людьми! Наконец наступил день премьеры. Все важно, все волнует – декольте длинного платья и запах грима, новенькие, пахнущие клеем и краской декорации и световые эффекты! А какие все красивые! В гриме, в роскошных костюмах. Я уж не говорю о герцоге – В. Орлове, или Себастьяне, но вот Леня Чевашев, высокий, пластичный… Здесь мне хочется остановиться и процитировать фронтовое письмо Леонида Чевашева. «…И воспрянуло в памяти многое из моментов пребывания моего в ДХВД. Вдруг что-то новое, сильное захотелось испытать в жизни, это – хотя бы один день пожить на сцене с порывами шекспировской любви». Но это будет потом, а пока Леня напевает песенку шута и как-то мягко, по-кошачьи, двигается. Зал переполнен. Спектакль идет с подъемом. Приближается мой выход. На сцене буйствует сэр Тоби – Изя Зильберштейн, отплясывает сэр Эгюйчик – Марат Бондаренко, важничает Мальволио – Дима Мелик. Я выбегаю: «Что за кошачий концерт вы тут развели?» – и от волнения забываю текст. Я стою, в ужасе молчу и ни одной строчки не помню! В антракте, за кулисами, пробегая мимо, Марат крикнул: «Ты что?! Брось реветь, ведь все идет хорошо!» Этого мне было достаточно. Слезы я утерла. И когда выходили на поклон, я была уже счастлива! Да разве я одна! Мы все были счастливы.

Вставай, страна огромная!

Но наступило лето 1941 года с его каникулами и перерывом в работе студии. Все казалось серым и неинтересным в сравнении с нашим репетиционным залом, со спектаклями. Я слонялась, как сонная муха, по дому, только выезды за город, на Обь, всегда приносили радость. В тот день мы с девочками из нашего двора решили поехать в сосновый парк на берегу Оби. Купались, ели мороженое, смотрели на проходящие пароходы, на небо, на людей.

Видели, как группы отдыхающих собирались у репродуктора, прикрепленного к сосне.

Помню, одна девочка спросила, что это передают. А мы все были так заняты собой, как это бывает у подростков, что опять ничего не поняли. Я ответила: «A-а, опять какая-нибудь нота!» И снова купаться.

Обратно возвращались моторкой, потом – трамваем.

Всюду было много народа. И мы опять ничего не поняли. Приехали домой уже вечером. Вошла мама и сказала: «Ну вот и все с вашим ученьем и со всем на свете.

Война!»

Конечно, тайком от мамы я была в райкоме комсомола.

Очень робко вошла в прокуренную комнату. Какой-то человек с усталым лицом спросил: «Тебе чего?» Я ответила: «На фронт». Как видно, ему надоели эти посещения! И огрызнуться нельзя. Я не уходила. Тогда он сказал: «Ладно, приходи завтра, вот тут надо подежурить, полы помыть».

Я удалилась. Какое непонимание! Человек на фронт просится, а ему – подежурить, полы помыть! Побежала в студию. Оказывается, там полно событий. Из отпусков все вернулись.

Многие кружковцы мобилизованы, приходили прощаться. Понимала ли я тогда весь страшный смысл слова «война»? Нет, конечно, нет. Разве я могла себе представить то чудовищное, что с каждым днем, месяцем, годом раскрывалось для людей в этом грозном понятии. В самом начале войны за окном нашего дома я услышала молодые голоса проходивших солдат: Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой С фашистской силой темною, С проклятою ордой!

Но разве думала я, что вместе со взрослыми в первые дни войны уйдут на смертный бой сыновья наших сибирских писателей – Миша Пушкарев, Миша Коптелов – ребята, с которыми мы совсем недавно ходили на елку, получали подарки. Уйдут и не вернутся…

Многие выпускники нашей школы, недавние старшеклассники, на которых мы заглядывались, уважали и гордились, если они удостаивали нас вниманием, тоже уйдут и тоже не вернутся. Какими неприступными казались они в школе, всезнающими, взрослыми, и какими неожиданно близкими и родными стали эти мальчики, когда с посерьезневшими лицами и трогательными улыбками – мол, все в порядке – шли они к военным эшелонам. Разве могла я себе представить, что в смертельный бой с этой фашистской ордой уйдут почти все исполнители «Двенадцатой ночи»? Что с фронта они будут писать удивительные письма, а Валентина Викторовна перед репетициями в холодном зале будет читать их нам? Письма будут написаны между боями и заданиями: «…с которого не надеялся вернуться живым…»; или: «…здесь побывал в таких переделках, что, как вспомнишь, волосы дыбом становятся…»; или: «…я нахожусь все время на передовой, в нескольких метрах от врагов и даже бываю у них в тылу…» И в каждом письме убежденность в победе и мечта о театре, о творчестве. Мы не знали тогда, что все наши мальчики в тяжелую минуту проявят поразительную силу и величие духа! Что Марат Бондаренко- Стольниц напишет такое письмо: «Напишите, где ребята?.. Все ли живы-здоровы? Что играют? О чем думают? Я знаю, что мы боремся за лучшее будущее. Я, если надо, жизнь отдам за то, чтобы мои друзья говорили со сцены словами Шекспира и Мольера, Горького и Чехова. Но умирать мне не хочется. Я еще хочу вылезти из-под стола Органом, хочу еще раз станцевать танец Эндрю Эгюйчика и хочу переиграть все возможные и невозможные роли. Надеюсь, что это удастся и сбудется, а если нет, то пусть на моей могиле напишут: “Он любил искусство больше самого себя, а Родину – больше искусства”. Всегда Ваш Марат Бондаренко. 1942 год». Марат был очень тяжело ранен, контужен и погиб. А от Димы Мелика не будет писем. Он не успеет их написать. В первые же месяцы войны под Ленинградом наш Дима подхватит знамя и побежит вперед! Он ведь всегда был такой легкий в движении! Так и погибнет Дмитрий Мелик со знаменем в руках! Как выразить вам благодарность, ребята, вечную, неизбывную боль душевную… Сколько мы видели потом могил молодых ребят, и на нашей и на чужой земле! И каждый раз, когда я читаю надписи на солдатских могилах – год рождения 1923, 1924, 1925, – я думаю: это все вы, наши старшие ребята, и каждый раз сжимается горло. И ничего нет более святого и трагичного, чем ваша оборвавшаяся юность! Многие стали известными героями, большинство не успело ими стать, но перед нами, живыми, все вы – герои. Своей жизнью вы защитили нашу. И вы победили…

Оставшиеся студийцы под руководством Валентины Викторовны в августе должны были поехать в колхоз убирать свеклу, играть перед колхозниками.

А пока репетиции. Надо срочно готовить новый репертуар, удобный для исполнения в любых условиях. По каким-то причинам в то лето наша студия не выехала в колхоз, а поехала я со школой в один из совхозов, где мы окучивали картошку и пропалывали свеклу.

Когда вернулись из совхоза поздней осенью, жизнь в Новосибирске изменилась. Начали прибывать эвакуированные, целые организации, заводы, театры.

За год до войны мы переехали с Потанинской улицы на улицу Челюскинцев, в так называемый Дом писателей.

У нас была трехкомнатная квартира, и вначале мы приютили харьковчан, потом у нас жили ленинградцы, потом москвичи.
Приходили мамины московские знакомые, рассказывали о воздушных налетах, бомбежках, о трудном пути в эвакуацию – рассказы тревожные, но интересные.
Многие ругали себя за наивность: не взяли с собой кто электрическую плитку, кто – тонкие чулки.

Считали, если едут в Сибирь, все это не пригодится.

В городе стали появляться первые госпитали.

В нашей студии тоже наметились перемены.

Ушли на фронт наши лучшие, самые способные ребята, но появились новые, из числа эвакуированных. Работа студии заметно оживилась. Вскоре состоялся первый выезд в госпиталь, где был большой просмотровый зал, и даже со сценой.
Поэтому повезли «Тартюфа», где я играла Дорину. В этом госпитале преимущественно лечились ранения лица, восстанавливались челюсти, носы.
Много обожженных лиц у раненых танкистов.
Я старалась не смотреть в зал. А зал был переполнен. Большинство раненых ходячие. Сцена без занавеса. С одной стороны сцены и всего зала – большие окна, выходившие во двор. Была поздняя осень, но на дворе тепло, и кое-где окна открыли.
Я любила веселую Дорину. В каком-то эпизоде я подскочила к окну… и вздрогнула. За окном, плотно прижавшись к стеклу, стояли и смотрели на меня маски. Неживые лица с любопытными молодыми глазами. Они увидели мое оцепенение, и одна маска мне подмигнула, мол, не тушуйся, и изобразила что-то вроде улыбки. Розоватая, натянутая кожа лица почти не двигалась…
Как нас ждали раненые!
Помню обожженные, забинтованные лица – что под повязками, подумать страшно, а глаза юные, страстные. Когда спектакль кончался, кричали: «Не уходи!»
Годы спустя я рассказывала об этом Никите Михалкову, он был заворожен. И отголоски моей истории, возможно, слышны в финале его «Предстояния».
Принимали нас в госпиталях всегда радостно. Иногда приходилось пробираться к игровой площадке между носилками, на которых лежали больные, так что вместо первых сидячих мест были лежачие. Вскоре мы привыкли к раненым, не пугались вида искалеченных, хотелось доставить им как можно больше радости. Не знаю, хорошо или плохо мы играли. Но играли искренне, с большой отдачей, за что получали аплодисменты благодарной аудитории, а те, кому нечем было аплодировать, стучали ногами.

В Новосибирск были эвакуированы из Ленинграда Пушкинский театр, филармония, ТЮЗ. К нам в школу приходил Соллертинский со своими изумительными лекциями по искусству. Я старалась не пропускать их и купила абонемент в филармонию.

Удивительно, как точно показывал его И. Андроников в своих устных рассказах. Руководители нашей студии тоже не растерялись, и на репетициях стали появляться выдающиеся мастера сцены.
Были у нас Корчагина- Александровская, Юрьев, Николай Симонов. С Симоновым я даже репетировала Марину Мнишек!

Разумеется, перед приходом такого артиста мы особенно тщательно убирали свой зал. Ведь мы ждали не просто знаменитого артиста Николая Симонова. К нам приходил сам Петр Первый.

Это было впервые, когда я почувствовала феноменальную силу кинематографа. Волновались ужасно. В этот вечер была назначена репетиция сцены у фонтана. Участвовали я и Женя Шурыгин. Николай Константинович прошел через весь зал, разделся, поздоровался с Валентиной Викторовной и сел с нею рядом. Сказал: «Продолжайте». Начинал сцену Димитрий, то есть Женька. Дрожащим от волнения голосом он заговорил: – Вот и фонтан, она сюда придет… – Вплоть до моей реплики: – Царевич! – Но произнести ее я не успела. Симонов соскочил со стула, занял Женькино место и начал сцену снова. Все ближе и ближе к моему выходу, наконец: – Но что-то вдруг мелькнуло… Шорох… Тише… Нет, это свет обманчивой луны, И прошумел здесь ветерок. – Царевич! – Произношу я и в своих валенках бесшумно появляюсь на сцене. Самозванец еще не видит Марину. Он только произносит как бы про себя: – Она! Вся кровь во мне остановилась. – Димитрий! Вы? – Все еще не узнаю я, кто это там стоит ко мне спиной. – Волшебный сладкий голос! – И вдруг Димитрий разворачивается ко мне и во всю мощь симоновского темперамента и особенного симоновского голоса почти кричит: – Ты ль наконец? Тебя ли вижу я, одну, со мной, под сенью тихой ночи? Косички мои поднялись дыбом, но я не сдаюсь и продолжаю сцену: – Часы бегут, и дорого мне время. Я здесь тебе назначила свиданье не для того, чтоб слушать нежны речи любовника… Вот так. Знай наших! Мы доиграли сцену до конца. Потом Николай Константинович рассказывал о съемках «Петра Первого». Несколько раз повторял: «Читайте больше!» Наверное, во время репетиции Симонов был поражен обликом своей партнерши – полтора метра ростом, в валенках, с торчащими косичками, – но он, мастер, ничем не выдал удивления. Прощаясь, Николай Константинович погладил меня по голове и сказал: «Надо поступать в театральный институт…» И не просто сказал – с нажимом. Я и прежде была уверена в правильном выборе будущей профессии, а уж после того как меня благословил сам Симонов, – сомнения вообще улетучились. Во второе военное лето, в 1942 году, наша студия выехала в один из колхозов Кулунды. Поселились в брошенном, с заколоченными окнами доме. Окна открыли, помыли. Посредине дома стояла большая русская печь. В ней Валентина Викторовна со старшими девочками готовили еду. Убирали в поле турнепс. Вечерами репетировали прямо во дворе или играли перед кол хозниками, где-нибудь на полевом стане, среди костров. Костры были единственным освещением. Возвращались в Новосибирск в конце августа. До станции добирались на волах. Весь наш реквизит, костюмы, гитары погрузили на арбу, сами расположились на двух других и ехали так всю ночь. Вначале ребята играли на гитаре, пели. Какой-то пастух спросил: «Кто такие, цыгане, что ли?» Мне это понравилось очень. Провести ночь под открытым небом было мне не в диковинку, и, глядя на звездное августовское небо, я вспоминала, как мама ездила в командировку на Алтай, в горную Шорию, и взяла меня с собой. Западнее отрогов Саян есть Салаирский кряж. И есть там гора Петушок. Странное это место. На вершине горы в тайге вдруг болота, валуны. Здесь пролегал единственный путь на старинный, екатерининских времен, золотой рудник Спасский, туда и направлялась мама по заданию краевой газеты и журнала «Сибирские огни». В большом очерке «В верховьях Кондомы» она писала: «О таинственном и страшном Разломе те, кто бывал на нем, отправляющихся в рудник Спасск впервые предупреждают еще в Бийске. “Да что там? Выбита дорога, болотистость, крупные подъемы?” – допытываются новички. Люди бывалые таинственно бросают: “Увидите”. Склоны гор настолько круты, что местами даже верховая лошадь с трудом их одолевает. Запряженных коней пустая телега стаскивает вниз. От заимки, где обычно ночуют транспорты, осматривают упряжь, кормят овсом коней и часто меняют телеги на вьюки, вздыбился Петушок – веселая гора, с вершины которой в последний раз видны синеющие холмы Солтона. За Петушком начинается четырнадцативерстный подъем на Разлом. Вечная, никогда не просыхающая грязь, весной и осенью жирно лоснится сплошной, местами доходящей до брюха лошадей, цепкой трясиной. Через догнивающие стволы свалившихся деревьев лезут измученные лошади. Не посильный подъем выматывает одинаково и коней и людей. На вершине горы наиболее гиблые места выстланы кое-где деревянным настилом». На перевале пришлось нам с мамой заночевать. Спали на земле, где вначале развели костер, нагрели землю, потом забросали сосновыми ветками, застелили одеялом и так спали. Но ночью мама меня разбудила и перенесла все на другое место. Опасно было на прежнем – рядом сосна поскрипывала, а у основания ее в огромном стволе чернела яма – это такой способ костры разводить: поджигают с одной стороны сосну, она снизу обгорит, затем в образовавшемся дупле разводят огонь. Следующий путник снова разжигает костер в этом же дупле – так легче, ведь кругом сырость, болотистая земля. И в конце концов сосна рухнет. В эту же ночь произошло такое событие: лошадь наша ушла. И разыскивать ее отправился наш возчик. Остались мы с мамой в тайге вдвоем. Ночью слышали, как зверь какой-то вокруг ходил, но к костру не решался подойти. Сидим мы, осенняя тайга гудит. И вдруг, как в песне, бродяга с сумой на плечах. Идет и жует сухой гриб. Я обрадовалась живому человеку, а вот мама испугалась. Но ничего, накормила она его чем-то из наших припасов, посидел он у костра и ушел, а мы опять вдвоем остались, пока не появились люди с лошадью… И еще вспоминается: степь, вдали невысокие горы, мы на телеге, запряженной парой лошадей. С нами ямщик и еще двое людей – муж и жена. Прохладно. Луна. Едем мимо кладбища, я в полудреме с подозрением слежу за крестами… проехали. Вдали на одном из холмов огонек. До него далеко, решено ночевать в степи. Лошадей стреножили, они всю ночь позванивают где-то рядом, а мы спим под телегой. Когда читаю «Степь» Чехова, всегда вспоминаю ту ночь. И у Гоголя «Вий» читаю, а вижу то кладбище, как туман ходил и казалось, кресты шевелятся…

Мама в начале июля 1942 года уехала к белорусским партизанам. Вот что об этом писала газета «Советская Сибирь»: «Вчера утром из Новосибирска выехала делегация бывших партизан-сибиряков, среди которых тт. Загуменный, Решетников, Замураев, Макеев и писательница Анна Герман. Делегацию возглавляет бывший командир партизанского корпуса И. В. Громов». Везли они подарки белорусским партизанам, несколько тысяч рюкзаков с полным комплектом всего, что нужно для жизни в лесах. Участники Гражданской войны, руководители партизанского движения в Сибири ехали к партизанам Белоруссии обмениваться опытом. Мама никогда не была партизанкой. Ее включили в делегацию как журналистку.

Чем закончится эта поездка, я еще не знала.

Сестра Нина тоже на полевых работах. Все в разных местах. Время для нашей страны было тревожное. Новым смыслом наполнилось слово «Сталинград». Немецкая авиация бомбила Сталинград, гибли мирные жители. Сибирские части шли в район Сталинграда, возвращались эшелоны раненых. Говорили – там все горит… А пока мы работали на полях, выступали перед ранеными, учились, в Краснодоне, за линией огненного кольца, начала действовать «Молодая гвардия». Но об этом я еще ничего не знала. Не знала я и того, что на следующее лето, закончив десятый класс, я получу аттестат и в то время, как мама опять уедет на фронт, будет совсем близко от Ростова и Краснодона, а именно в Четвертом гвардейском минометном полку, я пошлю документы и заявление в институт кино.

Но это будет потом, а пока мы возвращались с нашим драматическим кружком домой из колхоза, поскрипывала арба. Я смотрела на редкие костры, на звездное августовское небо. Когда какая-нибудь звезда вдруг срывалась и падала, оставляя за собой короткий и четкий след, загадывала всегда одно: стану ли я актрисой? И звезды подтверждали это, ведь в августе всегда звездопад. 

Поступаю во ВГИК

Как, откуда пришла ко мне мысль поступить именно во ВГИК, я не помню. Я знала, что буду актрисой, но почему – киноактрисой? Кино было для меня чем-то далеким, чужим, не то что театр. Рядом был эвакуированный Ленинградский институт театрального искусства, где уже училась наша кружковка Нина Мамаева, и, казалось бы, что же лучше? Но нет. Я знала, что ВГИК эвакуирован в Алма-Ату, а это уже интересно. Мне пришлось посетить в облисполкоме какого-то начальника, просить пропуск. Война, и чтобы попасть из одной республики в другую, нужно было что-то вроде визы. Полных лет тогда мне было шестнадцать. Я рано закончила школу. Косички, которые я заплетала, делали меня совсем школьницей. Добрый человек в облисполкоме попытался отговорить меня, мол, знаешь, как там трудно, в кино, да война! Но я твердо смотрела ему в глаза, и визу мне дали. Мое путешествие во взрослую, самостоятельную жизнь началось в мягком вагоне скорого поезда 28 июля 1943 года. Это звучит фантастически. Ведь прошло только двадцать пять суток с той ночи, когда огненный шквал наших орудий возвестил о начале одного из величайших сражений Отечественной войны в районе Курской дуги. А вот даже институт кино делал первый свой набор на все факультеты после пере рыва, вызванного началом войны. Мама, только что вернувшаяся с фронта, успела меня проводить. …………………….

И снова от мамы грустное: 13 ноября 1946 года. Новосибирск
…Сегодня хоронили Иду Гуринович. Очень грустно. Так жалко беднягу. Так много и незаслуженно она страдала. Несчастья преследовали ее… Будь, пожалуйста, осторожней ты. Не ходи ночью из института одна. Не езди в незнакомых машинах, особенно это. Так легко нарваться на подлеца, грабителя, а то и психопата, мало ли их. Мало ли совершается преступлений, осторожнее на московских улицах и площадях. Я так далеко от тебя. Ведь если случится что-то, я не могу прийти на помощь…  …………. 

21 ноября 1946 года. Москва

…В сегодняшнем письме о Иде. Это очень страшно, как обидно, что до сих пор не могут бороться с этим, хотя бы продлить жизнь, уж не говоря о таком цветущем возрасте. Очень жаль всего… Вы напрасно волнуетесь, так как я голодной не хожу и каждый день горячий обед, причем мясной очень часто, питалась я эти два месяца как раз хорошо. Теперь тоже не хуже. Картошку в институте не удалось получить, не привезли, но мы купили еще мешок, на рынке он триста пятьдесят рублей стоит. Видите – и плохое пишу… Мама недаром беспокоилась. Ида погибла от туберкулеза – бича послевоенных лет. Когда мы с ней учились на первом курсе, наши кровати стояли рядом. Видимо, тогда у нее уже начинался процесс. Мы не знали. Ида, как старшая, опекала меня. У нее в Москве были знакомые, когда она приходила от них, я часто находила у себя под подушкой конфету или шоколадку… Я знала, что у Иды был школьный роман. После школы ее друг учился в военно-морской школе. Во время войны был подводником. Они переписывались. И вот зимой 1944 года у меня на глазах Ида прочла письмо, где извещалось, что он погиб… Помню, как она рыдала, помню ее отчаяние… Я и не знала, как много значил он в ее жизни… В Новосибирске Ида закончила театральную студию, которую к тому времени организовала наша неутомимая Валентина Викторовна Петухова, у которой мы занимались когда-то в кружке при Доме художественного воспитания детей. Ида вышла замуж за очень хорошего артиста «Красного факела» Аржанова, сама недолго работала там, и вот…  ……………..

15 февраля 1947 года. Москва

……. И был там Алейников, он все время пытался заговорить, а я не выдержала и брякнула, что была на его шикарном выступлении в Новосибирске. А он говорит, что это очень интересно, что я из Сибири. Я говорю – да, интересно. А вечером он тоже был на спектакле. Вот, поди, кусает локти, что не на десять лет позднее родился… ………….

А мама тогда волновалась, и, наверное, не без причин: 4 марта 1947 года. Новосибирск

…Ты опять замолчала. Если бы не другие источники, из которых я получаю хоть какие-то упоминания о тебе, то ссохлась бы от жгучего ожидания, от жажды узнать, как там у тебя и что. «Другие источники» – это поздравительная телеграмма от А. Я. Бруштейн, которая сообщает об «огромном успехе Инночки в “Молодой гвардии”». Затем, Анфиса Ильинична Попова разговаривала по телефону со своими родственниками, так вот они просили передать мне о «большом шуме» по поводу тебя там. Что за шум? В газетах же пока кроме заметки в «Правде» ничего не появилось…

5 марта 1947 года. Новосибирск

…Вчера пребывала в грустях, ибо ожидаемых писем от тебя почтальонша опять не принесла. И вот слышу, московский диктор сообщает об интервью с Сергеем Аполлинариевичем. Узнаю, что к съемкам приступили, что роли исполняют: Шульга – Хвыля, Олег Кошевой – студент ГИТИСа В. Иванов, мать Олега – Тамара Макарова, Сергея Тюленина – Гурзо и Люба Шевцова – Инна Макарова. Больше не было произнесено ни одной фамилии. А закончили словами: «На днях выезжаем в Краснодон». Бабушка встала, топит печь, хотя и нездорова. Но я вчера часто заглядывала к ней в комнату, говорили о тебе. Она так хорошо говорит о тебе: «Ну, слава богу, добилась. Ей тоже нелегко. Все перенесла» (слезы). Я ей говорю: «Держись, сейчас нельзя тебе никак уходить. Год-два обязательно живи – увидишь Инну на экране. Самое основное, ради чего прошла твоя жизнь: сначала вырастила меня, потом помогла вырастить детей». И вот сегодня уже ходит по квартире, топит…  ……………….

19 марта 1947 года. Новосибирск Иннуленька!

Здесь меня все время поздравляют в связи с твоим успехом. Многие не верили, что ты получила такую роль. Вихлянцев вчера пошутил: «Вы теперь уже не имеете права беспокоиться, если нет писем. Из газет узнаете о дочери». И из газет, и по радио, и от знакомых! Я такая счастливая. Разве можно найти человека счастливее меня? Конверт вскрываю третий раз. Первый по требовалось, чтобы сказать, что принесли мне «Комсомольскую правду» с портретом твоим и статьей о вас. Вторично пришлось вскрыть – позвонила Эсфирь Буранова, сегодня приехала, мы говорили мало, но она уже всем рассказывает о величине твоего успеха. Весь коллектив талантлив. Рассказывает об аплодисментах после твоей фразы: «Ну и жрут» и в сцене с портретом. Эсфирь завтра мне все расскажет, ее, говорят, пригласил Сергей Аполлинариевич. Так вот, теперь я от нее узнаю все подробности, твой костюм и т. д. Значит, ты поешь «Бедную девицу»? Она говорит, что поешь хорошо. Говорит, что в газетах нет и десятой доли того, что происходит в Москве. Все кинематографисты говорят о тебе. Статья в «Комсомольской правде» написана хорошо. Там нотка грусти о том, что спектакль ваш недолговечен, что увидят его только немногие. Это очень сильно звучит, здесь все это заметили и всем хочется увидеть. Теперь тебе сняться с таким успехом, увидят зрители, и там, дальше, если и будут испытания, теперь уже будет не страшно. Жизнь дана не зря. И я даже теперь буду жить с мыслью – не зря было трудно. Земной поклон тем, кто сложил голову в борьбе с врагом, тем, кого вы играете. И перед ними совестно за свое большое счастье. Вот она ты, смотришь со страницы «Комсомольской правды». Экая славная. Надо же: в лучшем произведении отхватила лучшую роль, да как отхватила, с блеском!!! Невероятно. Умница моя, до свидания.  ………….

Силу творческого гения Шостаковича я ощутила в Новосибирске, еще до ВГИКа. Мы шли по площади – я, Нина Мамаева и Ида Гуринович. Из репродуктора гремела Седьмая симфония. Дирижировал Мравинский. В осажденном Ленинграде возникла и рассказывала о войне музыка, созданная удивительным художником. В симфонии все отчетливее нарастала тема освобождения. Возникала уверенность в будущем, в том, что все, чего ждешь, о чем мечтаешь, осуществится. А мечтали мы стать актрисами. И мы с Ниной стали актрисами… ……………

21 июня 1947 года. Новосибирск …

Я просто не знаю, что и думать. Ничего не знаю… Мне так кажется, пусть и хорошо все будет, но разве сравнишь девичье житье с жизнью замужней женщины? Да, и не эта главная причина моих опасений. Ты рискуешь испортить этим преждевременным замужеством свое будущее, свой творческий путь, так хорошо начатый. Бабушка без слез о тебе не может говорить, воспринимает все как несчастье, и жалеет тебя, и хвалит, и горюет… Ах, Инна, Инна, маленькая моя, что-то ждет тебя в жизни… Потом я смирюсь, а сейчас так мне тебя жалко, так ты еще молода, не видела покойной, нормальной жизни. И так много тебе дано, а ты хочешь все подарить, подчиняясь женской доле. Если мне и не удастся приехать, повидаться, то гостинчик ко дню рождения ты все же получишь, туда едет один наш художник писать картину на тему «Молодой гвардии» – В. В. Титков. Ну, будь здорова, счастлива, целую. Мама. …………………

Декабрь 1947 года. Новосибирск

…Свирепые морозы, сегодня – сорок два градуса. Бабушка все это время тоже ждала тебя. Я не буду ее огорчать, буду говорить, что ты приедешь в феврале. Ну, а там буду откладывать твой приезд. Буду говорить, что и картину с тобой она скоро увидит. Может, дотянет. Сейчас она нахмурилась – хлеба в ларьке, где мы получали по карточкам, не оказалось. Мы-то понимаем, что это просто случайность, а она огорчена, долголетний опыт ей подсказывает, что может получиться еще труднее, чем было. Жалеет, что у нее нет сил и она беспомощна чем-либо помочь…

19 декабря 1947 года. Новосибирск

…Как-то идет работа над фильмом? Задача оказалась тяжелее, чем можно было предполагать. Доделывать, дорабатывать всегда труднее. Здесь все понимают, что окончание фильма отодвигается значительно. Сейчас в театрах «шаром покати», пусто. Цены на билеты придется снижать. Послезавтра за меня будут голосовать… ………………

25 декабря 1947 года. Новосибирск

……… Теперь о дне выборов: утром мы с бабушкой и Клавдией Павловной ездили голосовать. Этот день у меня был вдвойне значителен, в «Советской Сибири» помещен мой очерк, подвал, написанный к тому же небывало оперативно, за одну ночь. На следующее утро мне позвонили с избирательного участка, по здравили с избранием в депутаты городского Совета. Из кружковцев здесь выдвинулись: Лунева, Скарутто, Гластовецкая. Это те, кто мне известен. Скарутто – отличная травести. Гластовецкая ходит в героинях «Красного факела»…

30 декабря 1947 года. Новосибирск

…Наш город сегодня покупает… муку. Мы, когда вернулись домой с «трофеями», то немало смеялись. В общей сложности муки оказалось больше пуда. Все сеянка, и стоит это удовольствие немного больше ста рублей. Бабушка и та сползала в ларек и купила три килограмма («Москвичи приедут, так постряпать будет из чего», – сказала в первую очередь). Пока сидели отдыхали за чаем, пришло твое письмо. Маленькая, не беспокойся о нас – мы сейчас живем очень хорошо. Бабушка не может нарадоваться: хлеба вволю, масло есть, сладкое, да своя картошка, да мясо, позавчера брали по пятнадцати рублей за килограмм. Все баснословно подешевело, и очереди в магазинах вполне терпимые. Особенно за маслом и сахаром. Да, масло и на рынке уже семьдесят рублей килограмм. В этом отношении жизнь стала неузнаваема. И наша бабушка ожила. Питается теперь хорошо, лакомится вкусными, давно забытыми вещами. Дети и старики счастливы в этом отношении, а это главное…

17 января 1948 года. Новосибирск

…Здесь в театральных кругах ходят самые беспросветные слухи о фильме. Понавезли наши актеры сплетен насчет того, что у Сергея Аполлинариевича неудача, и крупная. Что он допустил оплошность, показывая только первую серию, что именно ваша работа над фильмом послужила причиной суровой критики и театральных постановок – говорят в один голос… А просто зритель деликатно замолчал и уже не ждет фильма. Только бы хватило сил у постановщика справиться с доработкой, не опустились бы руки… А то дело может затянуться еще и еще. А публика, это такой народ – быстро охладевает к вчерашним любимцам. Быстро низвергает вчерашние авторитеты. Ты думаешь, я так вот всем «запугана»? Ничего подобного. Считала и считаю, что чем труднее в процессе работы, тем лучше будет результат. И для начала это хорошая закалка. Скоро и февраль. Вспоминается февраль прошлого года, какой он у тебя был хороший. Первые спектакли готовились в театре, шли пробы к фильму. Незабываемый был год. Час назад нашей бабушке звонили. Она с полчаса болтала по телефону. Слушать, как бабушка говорит по телефону, – сплошное удовольствие. Успела четыре раза чертыхнуться, и вообще тон независимый и молодцеватый… …………..

1 февраля 1948 года. Новосибирск

…Почта стала работать хуже и медлительнее, чем это было в годы войны. …………

22 февраля 1948 года.

Новосибирск …«Спит в шубейке горностай…» Милая моя, далекая, славная, нет от тебя письма… Занята, конечно, а в голову лезут всякие мысли. Не больна ли? Сейчас все ушли, малыш у меня, машинально запела ему, а слова-то те, прежние, которыми укачивала тебя, ну и реванула. Никто и ничто и никогда мне тебя не заменит. Последнее письмо твое от 31 января, сегодня 22 февраля. Что произошло за эти двадцать два дня?.. Здесь я должна объяснить. В 1947 году моя старшая сестра Нина вышла замуж за Игоря Михайловича Малюкова, художника- фронтовика. У них родился сын Андрей. Он стал кинорежиссером. Среди его фильмов: «В зоне особого внимания», «Делай раз», «34-й скорый», «Бабочки», «Я – русский солдат» и другие. У этого «малыша», которого укачивала мама, через много лет я снималась в фильме «Безответная любовь».  ……………

9 марта 1948 года. Новосибирск

…Здесь двое суток великолепная метель, каких давно не было. Просто изумительно. Домов напротив не видно. Гудит! Зима злится напоследок. И вообще, в последнее время кое-какие сложности из-за метелей, по-видимому, – труднее стало с хлебом, вторую неделю у нас нет света. С продуктами стало потруднее, особенно с сахаром, крупами и хлебом. Все это, конечно, временное. Из твоего письма я поняла, что ты очень занята, завертелась. Адрес новой квартиры действительно очень хорош, в центре. Где вы будете брать топливо? Этот самый «керогаз» – это ведь только для приготовления пищи? Не простудились бы. Паршиво в нетопленой квартире. …Съемки идут все по второй серии? А как с первой? Этим вопросом сейчас интересуется несметное множество причастных к искусству людей. Многие думают, что с фильмом уже все кончено. Что фильма не будет. Я отмахиваюсь от таких разговоров. Бабушка все ждет тебя, все ждет… Чувствую, что ты скучаешь по дому. Ничего, привыкнешь. Что поделаешь, скоро уже пять лет как ты с нами не живешь. По дому тебе скучается потому, маленькая, что еще нет постоянного своего жилья. Да, работа все не доведена до конца. А потом все сгладится. Вот приедешь нынче, еще разок посмотришь наш Новосибирск, а там кто знает, когда еще придется. Я тоже всегда вспоминала места, где прошло мое детство и юность, но ведь не живу там и не тоскую. Это проходит…

17 апреля 1948 года. Новосибирск

…Сегодня неожиданно меня пригласили в горком партии. Иду. Ничего хорошего не жду. И что же? Предлагают работать завлитом «Красного факела». Принципиально согласилась. Оговорю возможности поездки в Москву. У вас теперь напряженная работа, а я такое длиннющее письмо строчу. Просто не могу оторваться, все бы говорила с тобой. Эх, так бы работалось…

31 апреля 1948 года. Новосибирск …

Вчера получила твое письмо с результатами защиты диплома. Поздравляю еще раз с окончанием ВГИКа, со вступлением на сценический путь уже с высшим театральным образованием. Бабушка, видимо, связывает с твоим приездом свои последние планы. Видимо, беспокоится, удастся ли увидеться еще раз. Прихварывает, но в постель не ложится. Но негодует, хотя и реже, а с прежней страстью. Обижается, если что не так. Любит держать малыша на руках. Расцветает в таких случаях. Какая же в ней заложена жажда неудовлетворенного материнства. Ох, какие же сложные коллизии в окружающей жизни, и как обходит их наше искусство. Читаю сейчас десятки современных пьес – ужасающее однообразие, какой-то убийственный стандарт. Потом отсеется, время отберет лучшее, а сейчас оно тонет в потоке серых, схожих пьес… ………….

8. октября 1948 года. Новосибирск

Вы все еще в пути. …Здесь все полно вами. Вчера и сегодня звонки: из райкома комсомола, из Дома офицеров и т. д. Все хотят ваших выступлений. Вчера ночью сотрудники газеты, обкома и горкома смотрели первую серию. Очень понравилась. Как грустно без вас – об этом и говорить не надо. Стоят букеты. Сидим все нахохлившись. Я еле держу себя в руках. По радио сегодня из Москвы передавали, что с одиннадцатого на экранах столицы пойдет «Молодая гвардия», что заканчивается печатанье копий. Здесь, очевидно, пойдет фильм во всех театрах. …Захожу вчера в редакцию газеты и вижу сконфуженные лица в отделе культуры – оказывается, им был нагоняй, что они, зная о тебе, не организовали ваших статей, интервью с вами. Здесь будет выпущена целая полоса, посвященная фильму. Вообще, после времени все спохватились. А мы-то скромничали, боялись рекламы! Завтра пойду добывать билеты на всех семейных – смотреть вас. Состояние радостное: вы в витринах, смотрите со щитов, в трамваях, по радио, да и в газетах. Вчера, после вашего отъезда спустя полсуток, получили номер «Советской Сибири», и там Иннуленька! Я пришлю. Очень хороший снимок. И всюду вы! Радостно и печально. …Только что смотрели с бабушкой фильм! Она в восторге. Публика смотрит хорошо, все, что связано с тобой и Сережей, – на пять и выше. В фильме так много всего, что его нужно не смотреть, рассматривать. Народу уйма! Домой все эти дни звонки, справляются о тебе… опоздали… ……………

22 октября 1948 года. Новосибирск

…Прочла в «Советском искусстве» статью Трауберга. Как он лестно о тебе там. Поздравляю. Здешние театралы оценивают первую серию разно: одни согласны с оценкой прессы, другие не поняли ценных качеств фильма. Так ведь впереди – вторая серия. А Китайник ее видел и в восторге: «Первая серия – детский лепет в сравнении со второй», по его словам. Я еще не видела. По городу все висят ваши фотографии, родные мои, далекие… Ждем продолжения картины. Бабушка тоже интересуется. Она молодцом была на просмотре первой серии…

25 октября 1948 года. Новосибирск

…Ну вот, посмотрела и я вторую серию. Потрясена! Это прекрасно. Мужчины не стесняясь вытирают глаза. Фильм просто ошеломляет. Из одного состояния переходишь в другое. Нагрузка на восприятие огромная. И всего так много. Здесь почти все исполнители подлинно талантливы. Очень хорошо, что лирическую линию любви перенесли от Ковалевой к Вале Борц. Шагалова хорошая актриса. О Гурзо и говорить нечего. Иванов и Мордюкова здесь значительно сильнее, чем в первой серии. Бабушка хороша. Концерт блестящий. Вчера появление Сергея Тюленина по ту сторону фронта у Проценко зал встретил аплодисментами. Состояние зала, когда просыпается Сережка от стука в дверь – в ловушке – и до конца можно определить словами: горе, острая печаль, негодование, что все получилось так, а не иначе. Твои сцены все насыщены щедро. Поведение в сцене ареста неожиданно именно потому, что воспитаны мы на плохих штампах сценического поведения. Я даже ночью проснулась и все «рассматривала» твои движения. Да, именно так должна была вести себя твоя героиня, именно так нужно при таких обстоятельствах. Твой озорной крик в тюрьме – необыкновенно хорош! Я что-то даже не поверила, чтобы такой дитячий крик был твой! Сегодня же купила книжечку «Как снимался фильм “Молодая гвардия”». Текст о тебе, очевидно, взят с чужих слов. Он мог быть интереснее и правильнее. К твоей биографии можно бы много добавить, например о том, что ты в семилетнем возрасте путешествовала верхом по Алтаю, мыла золото. Вероятно, отложились и какие-то очень сильные впечатления от того времени, когда ты отправляла свою родительницу с партизанами. А ваши концерты в госпиталях? Мне же говорили, что раненые очень любят молоденькую «актрису» Инну Макарову. Детство у тебя не «пресное». В нем много было пережито, перечувствовано тобой. А что у тебя есть наблюдательность, об этом говорят многие детали и в поведении Любы Ш. У нас тут одна московская критикесса гостит. Сделала доклад «Театральная Москва». Говорит, что у Охлопкова в спектакле «Закон чести» потрясающе играет Раневская. Действительно, это актриса трагического плана, чаплиновского. Всегда смешна и всегда трагична. Вспомнила сейчас в связи с твоим образом Любы. Что-то тебе доведется сыграть следующее? Передай при случае Сергею Аполлинариевичу, что работа его выше похвал. Необыкновенный он человек и художник. Ты на редкость удачлива: попасть сначала к Валентине Викторовне, подлинно влюбленной в свое дело, а потом к Сергею Аполлинариевичу – редко кому удается. Учитель, достойный глубочайшего уважения и благодарности. Нужно об этом всегда помнить, всю жизнь…

28 октября 1948 года. Новосибирск

…Позавчера на сессии Горисполкома меня окружили горкомовские работники и высказывали свое восхищение тобой и фильмом. Звонит преподавательница английского языка, молодая. Говорит, что после сеанса пришлось остаться в зале и доплакать, выйти не могла. Ей понравилась и первая серия, говорит, что и первая выше многих фильмов. Ну, а такого, говорит, она не видела… Упрекает, что из лишней скромности не была дана возможность широкой общественности встретиться с вами. Говорят обо всех вас, как о прекрасных детях, которых нестерпимо жалко. Новый режиссер у нас (воспитанник ГИТИСа еще до войны) тоже говорил вчера, что «очень большая актриса может вырасти, только бы не попала к плохим режиссерам». Тоже восторженно говорил. Ну, а я добавлю: чаще всего я вспоминаю твою мордочку, высунутую в заборе (зал обычно в этом месте смеется). А в аресте – взрослая, оскорбленная женщина, которой очень хочется, чтобы ее пощадили… Одна эта сцена ареста так углубила образ, такое в него внесла, что дает основание верить в какой-то другой женский образ, который ты создашь в другой работе. Хочется говорить, писать о самом прекрасном, что только увиделось в жизни. Это не сентиментальное разглагольствование. Это душевная взволнованность. Что-то приподняло над обыденным. Сейчас ничто не может омрачить вашего успеха. Это полная и блистательная победа. …Идут отовсюду поздравительные письма. Спасибо за них, родная! Ты их причина.  ……………

11 ноября 1948 года. Новосибирск

…Демонстрация фильма вчера закончилась. Я, конечно, была и вчера на сдвоенном сеансе. Зрители сидели без перерыва обе серии. Публики было – не пройти. В зале предприимчивая администрация понаставила ряды, сама публика помогала вносить скамьи. И еще бы демонстрировали, еще были бы зрители. Грустно вот, что закончился этот славный месяц, неповторимый… Ну, фильм еще будут показывать, много раз к нему вернутся. Шел же в «Маяковском» на праздниках «Чапаев». Так будет и с «Молодой гвардией»… ……………