Бой подъ мѣстечкомъ Крево.
Письмо томича-офицера штурмового батальона N-ой пѣхотной дивизіи).
Здравствуйте, дорогіе родители!
Шлю вамъ привѣтъ и желаю всего хорошаго.
Бой произошелъ не 8-го, какъ мы предполагали, а 9 іюля, 7-го, вечеромъ, мы пошли, было, на позицію, но по дорогѣ насъ воротили, и мы пошли на позицію только 8-го вечеромъ. На позицію пришли и заняли ее въ началѣ четвертаго утра (по новому времени).
Начинало только свѣтать.
Приказанія атаковать противника не послѣдовало.
Какъ потомъ выяснилось, атака должна была начаться въ 7 час. утра. До 6 ас. утра наша артиллерія почти молчала.
Въ нѣмецкихъ проволочныхъ загражденіяхъ были ясно видны проходы, сдѣланные нашей артиллеріей.
Только около 7 час. выяснилось, что ночной развѣдкой не сдѣланы проходы въ нашихъ проволочныхъ загражденіяхъ.
Намъ, какъ идущимъ въ первую линиiю, слѣдовало озаботиться продѣлываніемъ проходовъ.
Я началъ вызывать охотниковъ на это дѣло.
Никто не вызывается.
Говорятъ, что при дневномъ свѣтѣ идти рѣзать проволоку — идти на вѣрную смерть и что это будутъ напрасныя жертвы.
Тогда я взялъ ножницы и спросилъ:
«Кто пойдетъ со мной?»
Вызвалось двое молодыхъ солдатъ.
Мы вышли; и минутъ черезъ 10—15 лихорадочной работы были готовы два широкихъ прохода въ пяти рядахъ проволочныхъ загражденій.
Сперва я волновался, руки плохо повиновались, самъ я боялся громкаго пощелкиванія проволоки и ножницъ.
Когда первый рядъ былъ прорѣзанъ, я нѣсколько успокоился: со стороны нѣмца ни одного выстрѣла.
Очевидно, ему насъ было или плохо, или совсѣмъ не было видно, такъ какъ между третьимъ и четвертымъ рядами проволоки на берегу протекавшаго ручья росли кустики.
Слѣдующіе два ряда прорѣзали быстро и спокойно, не боясь шума.
Перебрались черезъ ручей, чуть не завязли въ грязи и тинѣ.
Вышли на просторъ.
Передъ нами стоитъ высота, которую намъ предстояло взять и съ которой насъ видно, какъ на ладони.
Ползать по землѣ и рѣзать проволоку было некогда, да и обнаглѣли мы тогда отчаянно.
Ходили открыто, нисколько не сгибаясь, какъ по Почтамтской ул., и рѣзали проволоку.
Проходы были сдѣланы по 3—4 саж.
Какъ мы прорѣзали два послѣднихъ ряда, я и сейчасъ ясно не отдаю себѣ отчета.
Почему нѣмецъ по насъ не стрѣлялъ — положительно недоумѣваю.
Когда я очутился въ окопѣ, только тутъ почувствовалъ, что быль весь мокрый отъ пота и какъ ныли руки отъ усиленной работы.
Люди насъ встрѣтили недоумѣвающе: думали, что мы погибли.
Наша артиллерія выла какъ бѣшеная, и нѣмецкихъ выстрѣловъ все-равно не было бы слышно.
Ровно въ 7 час. утра мы выслали впередъ гранатчиковъ.
Какъ нужно было, сразу вслѣдъ за ними выйти намъ не пришлось, такъ какъ не послѣдовало на то приказанія.
Какъ только гранатчики перешли рѣчку, протекающую вблизи нѣмецкой проволоки, нѣмецъ замѣтилъ ихъ, открылъ по нашимъ окопамъ ураганный заградительный огонь.
Пятнадцать минутъ, которыя намъ пришлось просидѣть въ окопахъ подъ этимъ огнемъ до атаки, я не желалъ бы пережить снова.
Вокругъ меня валялись раненые и контуженные; убитыхъ было очень мало?
Разслышать было ничего нельзя.
Первымъ снарядомъ, который разорвался около меня, только забросало землёй, нѣсколько оглушило и осколкомъ слегка поцарапало шею.
Послышались стоны и крики раненыхъ.
Чтобы сохранить себя, оставалось одно: идти въ атаку, но приказанія нѣтъ какъ нѣтъ.
Лѣвѣе въ двухъ шагахъ по козырьку ударяетъ «чемоданъ».
Раздаются ужасные крики.
Самъ себѣ я плохо отдаю отчетъ: въ головѣ шумитъ, въ ушахъ звенитъ.
Пальцами выковыриваю изъ ушей землю.
Чувствую, что бедро правой ноги сзади чѣм-то обожгло.
Нащупалъ рукой: брюки пробиты, по ногѣ течетъ что-то теплое.
Тутъ я понялъ—меня слегка ранило.
Дѣлаю изслѣдованія дальше.
Изъ ноги однимъ уголкомъ выглядываетъ маленькій осколочекъ
Смотрю по сторонамъ: козырекъ весь разрушенъ, изъ восьми пулеметчиковъ, бывшихъ около меня, цѣлыми остались только двое; всѣ остальные были переранены.
Кто можетъ, тотъ уходить самъ, другихъ уносятъ санитары.
Вотъ въ нѣсколькихъ шагахъ въ ходу сообщенія лежитъ и стонетъ умирающій солдатъ.
Куда онъ раненъ,— трудно сказать: одежда вся изорвана осколками и окровавлена голова, безъ фуражки, представляетъ изъ себя почтя сплошной красный комъ.
Вотъ онъ сбираетъ послѣднія силы, старается приподнятыя и сѣсть, но у него не хватаетъ силъ, онъ рухнулъ и испустилъ духъ.
Настроеніе солдатъ ужъ, было, заколебалось.
Но вотъ мимо меня проходитъ командиръ батальона и говоритъ мнѣ, что сейчасъ выходимъ въ атаку.
Я отдалъ приказаніе приготовиться къ атакѣ, а самъ всталъ на лѣстницу, высунулся за брустверъ и гляжу впередъ.
Въ рукѣ винтовка, самъ ужасно волнуюсь, руки не находятъ себѣ мѣста, солдатъ уговариваю не волноваться.
Вотъ стихла на мгновеніе наша артиллерія и тотчасъ же перенесла бѣшеный заградительный огонь по нѣмецкимъ ходамъ сообщенія и по его второй линіи.
Справа показался на брустверѣ командиръ батальона за нимъ ротный командиръ.
Я выскакиваю на брустверъ, и—о, удивленiе!— всѣхъ страховъ и волненій какъ не бывало; на душѣ стало такъ свѣтло и радостно.
Содроганіе земли отъ грохота и взрывовъ снарядовъ нисколько не смущаетъ.
Раза два крикнулъ: «Братцы, за мной, впередъ!», но за грохотомъ артиллеріи ничего не было слышно.
Вотъ выскочили пулемётчики съ однимъ изъ пулеметовъ моего взвода, выскочило нѣсколько солдатъ, и—только.
Окопы были очень глубокіе, извилистые и во многихъ мѣстахъ завалены и засыпаны нѣмецкими снарядами, а потому мало кому было видно, что я вышелъ.
Но ждать было некогда.
Я зналъ, что мои люди меня не оставятъ, и всѣ, рано или поздно, изъ окоповъ выйдутъ.
Нужно было какъ можно скорѣе пробѣжать нашу проволоку, переправиться черезъ ручей и поравняться съ ранѣе выскочившими батальонными и ротными командирами и первымъ взводомъ, и показать примѣръ своимъ людямъ.
Идти среди бѣла дня 850—900 шаговъ по открытой мѣстности переправиться чрезъ маленькую рѣчушку (въ родѣ нашей Ушайки), что вблизи нѣмецкихъ окоповъ, и лѣзти на высоту подъ огнемъ—было безуміемъ.
Очевидно, это и сбило нѣмца съ панталыку: онъ насъ вначалѣ привѣтствовалъ сперва слабымъ, но потомъ все болѣе и болѣе усиливающимся безпорядочнымъ ружейнымъ огнемъ.
Вотъ затакали пулеметы, съ каждой минутой усиливая огонь.
Резервные пулеметы открыли заградительный огонь чрезъ наши головы по нѣмецкимъ окопамъ.
Пулеметы обѣихъ сторонъ, какъ бы соперничая между собой, все болѣе и болѣе усиливали огонъ.
Все слилось въ одинъ сплошной трескъ.
Но огонь непріятеля приносилъ намъ мало вреда.
Нѣмцы стрѣляли исключительно разрывными пулями, летѣли онѣ низко, и слышно было, какъ онѣ жужжали у ногъ и, щёлкая, разрывались о траву.
Я почему то ужасно захотѣлъ пить— горло пересохло, дышать стало трудно.
Я остановился, быстро ототкнулъ пробку фляги, выпилъ нѣсколько глотковъ воды, закупорилъ флагу и, быстро догнавъ цѣпь, опять пошелъ впереди.
Около рѣчки, вдоль ея, кѣмъ-то вырыта неглубокая канава.
Дальше идти было нельзя—насъ осталось немного.
Рѣшили залечь въ канаву и подождать, когда подтянутся отставшіе и подойдутъ къ намъ подкрѣпленія.
Пришлось окопаться.
Когда подтягивались штурмовики, нѣмцы успѣли открыть заградительный артиллерійскій огонь по нейтральной полосѣ, позади насъ, а потому они понесли большія потери.
Полкъ, который долженъ идти сразу за нами, не выдержалъ огня и не сумѣлъ выйти изъ окоповъ, а безъ него мы не могли идти дальше.
Командиръ полка съ кучкой офицеровъ и сознательныхъ солдатъ два раза выходилъ изъ окоповъ, желая увлечь за собой солдатъ, но оба раза принужденъ былъ возвратиться обратно.
Солдаты нашего полка въ критическій моментъ, когда нужно было выходить въ атаку, собрали въ окопахъ митингъ и начали подсчитывать голоса, — идти въ атаку или нѣтъ.
Напрасно офицеры упрашивали ихъ ничего не вышло.
Пошли въ атаку лишь полторы роты, да и тѣ, не чувствуя за собой поддержки, вынуждены были возвратиться.
Полкъ, находившійся лѣвѣе насъ, не могъ выйти въ атаку до тѣхъ поръ, пока нашъ штурмовой батальонъ не займётъ высоту, такъ какъ она своимъ фланговымъ огнемъ не позволитъ ему дойти до непріятельскихъ окоповъ.
Зато двѣ роты полка изъ нашей дивизіи, который отказался наступать и ушелъ самовольно на старыя позиціи, эти двѣ роты, собранныя изъ сознательныхъ солдатъ всего полка, рѣшили сохранить полкъ отъ расформированія и поддержать его былую славу.
Онѣ, дѣйствуя ещё лѣвѣе, прорвали три линіи непріятельскихъ окоповъ, захватили 8 пулеметовъ и 2 орудія и около сотни плѣнныхъ, отбивъ при этомъ нѣсколько непрiятельскихъ контръ-атакъ.
Ещё лѣвѣе дѣйствовалъ женскій батаіьовъ смерти.
Женщины дрались, какъ львы, какъ кошки
Прорвавъ три линіи окоповъ, на нѣмецкія контръ-атаки онѣ сами выходили навстрѣчу и гнали ихъ дальше.
Какъ изъ 2 ротъ полка, такъ и изъ женскаго батальона смерти уцелѣло только 50 человѣкъ.
Командовавшая батальономъ г-жа Бочкарева была ранена.
Еще дальше, лѣвѣе, подъ Крево, дрался корпусъ сибиряковъ.
У нихъ намѣчался главный ударъ, а мы должны были демонстрировать и отвлечь на себя всю артиллерію непріятеля и его силы.
Сибиряки прорвали 4 непріятельскихъ линіи, прошли дальше и окопались передъ его пятой линіей.
Нѣмцы въ одинъ только первый день произвела 11 ожесточенныхъ контръатакъ, но всѣ онѣ было отбиты.
Нѣмцы шли въ контръ-атаки пьяны, какъ дымъ, и всѣ безъ исключенія скашивались пулеметнымъ огнемъ сибиряковъ.
Линія сибиряковъ была сплошной цѣпью изъ пулеметовъ.
Когда мы шла въ атаку, говорятъ наши наблюдатели, нѣмецкая «желѣзная дивизія» шла на поддержку занимать сопку, на которую мы шли въ атаку.
Они шли не ходами сообщенія, а стройно цѣпями, по открытому мѣсту, несмотря на то, что по нимъ былъ открытъ губительный огонь артиллеріи, несмотря на то, что наши шрапнели цѣлыми кучками выхватывали бойцовъ изъ ихъ рядовъ.
Въ моментъ атаки, тамъ, гдѣ мы залегли, ротнаго командира въ бедро ноги ранило разрывной пулей.
Одинъ изъ моихъ молодцовъ унёсъ его, несмотря на огонь непріятеля.
Я принялъ командываніе ротой.
Тутъ мы познакомились съ новымъ орудіемъ нѣмца «гранатометомъ», какъ мы его окрестили.
Стрѣляютъ имъ изъ окоповъ.
Гранаты ужасны не столько своимъ пораженіемъ и разрушающимъ дѣйствіемъ, сколько своимъ моральнымъ воздѣйствіемъ.
Взрывъ, какъ отъ мины: земля летитъ вверхъ саженъ на десять, но воронки остаются сравнительно небольшія и осколковъ летитъ очень мало.
Очевидно, что зарядъ гранаты громадный, но стѣнки ея незначительны.
Непріятель, очевидно, думать, что мы перешли рѣчку и залегли на ея берегу, т. к. весь огонь «гранатометовъ» былъ сосредоточенъ по рѣчкѣ и по нашимъ окопамъ.
Мы хорошо сдѣлали, что не перешли рѣчку, а залегли въ канавкѣ и, окопавшись, такъ были замаскированы впереди растущими кустиками, что нѣмецъ, очевидно не могъ насъ нащупать и лишь изрѣдка къ намъ въ цѣпи залетали гранаты, но и эти «изрѣдка» намъ обходились дорого.
Нѣмецкіе пулеметы «строчили» надъ нашими головами, и пули, разрываясь о края канавы, засыпали васъ землей.
Каждая граната выводила все больше и больше людей изъ строя.
Сперва создавалось такое впечатлѣніе, что если мы будемъ здѣсь ждать вечера, то изъ насъ никто въ живыхъ не останется. Каждый солдатъ зналъ, что путь отступленія отрѣзанъ, т. к. итти обратно далеко и потому нѣмецкіе пулеметы всѣхъ насъ скосятъ.
Не малыхъ трудовъ мнѣ стоило удержать людей на мѣстѣ.
Всѣ говорили, что если умирать, то лучше тамъ, впереди, въ схваткѣ съ нѣмцемъ.
Я ихъ не пустилъ, а приказалъ окапываться глубже.
Вѣдь, если бы мы пошли въ атаку дальше, то кучкѣ, которой удалось бы докатиться до нѣмецкихъ окоповъ, пришлось бы погибнуть въ неравной борьбѣ, или сдаться въ плѣнъ.
Я такъ думалъ: если мы будетъ сидѣть, то, можетъ быть, всѣ и не погибнемъ, тѣмъ болѣе, что наша артиллерія успѣшно боролась съ «гранатометами».
Часъ отъ часу «гранатометы» стрѣляли всё рѣже и рѣже.
Пулеметный же и ружейный огонь нѣмцевъ намъ быль не страшенъ, пули насъ достать никакъ не могли.
Артиллеріей же нѣмцы насъ то же достать не могла, такъ какъ мы лежали подъ самой сопкой и потому находились въ мертвомъ пространствѣ,
Вотъ дождемся темноты, подойдутъ слѣдующія цѣпи, и тогда мы посмотримъ, чья возьметъ.
Я зналъ что тогда у насъ плѣнныхъ не будетъ.
Земля стонала и сократилась отъ грохота нашей и нѣмецкой артиллеріи.
Осколки нашихъ снарядовъ летѣли черезъ насъ; до насъ же долетали и осколки нѣмецкихъ снарядовъ.
Но свисту снарядовъ мы опредѣлили, чей снарядъ летитъ, въ какомъ направленіи, приблизительно калибръ его и гдѣ онъ упадётъ.
Изъ головы не выходили молитвы Въ этотъ день я молился, кажется больше, чѣмъ во всю свою жизнь.
Время шло ужасно медленно, часъ казался, по крайней мѣрѣ, сутками.
Посмотри ни на какой грохотъ, несмотря на то, что вокругъ рвутся снаряды, безсонная ночь, усталость и все пережитое нами даётъ себя чувствовать.
Насъ охватываетъ дремота, глаза смыкаются, и клонится голова помимо нашей воли.
Положеніе ужасное.
Всѣ мы ждемъ, что нѣмца попытаются насъ или уничтожить, или захватить въ плѣнъ, произведя на насъ вылазку.
Если мы этотъ моментъ прозѣваемъ, мы погибнемъ, если же нѣтъ, то въ нѣмецкой атакѣ наше спасенье.
Мы выйдемъ имъ навстрѣчу, и если дѣло дойдетъ до штыкового боя, кто побѣдить—вопроса быть не можетъ: вѣдь намъ отступать некуда, да я и не думаю, что кто-нибудь могъ бы устоять въ штыковомъ бою противъ нашихъ штурмовиковъ.
Такъ или иначе, но мы тогда на плечахъ непріятеля ворвались бы въ ихъ окопы.
Огня изъ пулеметовъ тогда они не могли бы открыть, такъ какъ впереди свои же.
Мы заняли бы сопку, и тогда къ намъ могли бы подойти слѣдующія цѣпи.
Контръ-атакъ ихъ мы не боимся: вѣдь у насъ въ каждой ротѣ по 4 дѣйствующихъ пулемета.
Для повѣрки людей я приказалъ передавать по цѣпи наблюденія за непріятелемъ съ одного фланга на другой.
Около 2-хъ часовъ дня и я не выдержалъ — забылся на минуту.
Вдругъ страшный трескъ.
Еще не понимая въ чемъ дѣло, начинаю вылазить изъ-подъ засыпавшей меня земли Находившіеся около меня люди справа и слѣва отползли въ стороны и начали снова окапываться.
Они тоже всѣ въ землѣ.
Я отползъ на шагъ вправо и смотрю: какъразъ противъ меня, въ полуторахъ шагахъ впереди, разорвалась граната.
Стоявшаго рядомъ на краю канавки пня какъ ни бывало.
Передней стѣнки моего окопчика тоже нѣтъ—она почти вся была на мнѣ. Будь бы моя голова немного выше, не видать бы мнѣ свѣта.
Мой окопчикъ и воровка—теперь одна ямка.
Хотѣлъ переползти въ воронку обратно, зная что второй снарядъ въ одну воронку не прилетитъ, но, вотъ, опять летятъ граната.
Я прижался къ землѣ. Граната ударяется въ правый бокъ воронки, рикошетитъ и съ воемъ продолжаетъ путь дальше. На меня опять летитъ земля.
Хорошо, что граната не разорвалась, и въ томъ было наше счастье, что, по крайней мѣрѣ, половина нѣмецкихъ гранатъ не рвалась.
Начинаю себя приводить въ порядокъ, вездѣ набилась земля: въ ушахъ, за воротомъ, въ волосахъ.
Голова пустая, въ глазахъ идетъ все вверхъ ногами.
Начинаетъ моросить дожили. Мы и такъ промокли отъ лежанья въ сырой землѣ, а тутъ еще дождикъ. Меня лихорадитъ: трясусь, какъ моторная лодка на Томи.
Низко, низко до нахальства, летаетъ нашъ «альбатросъ» и «поливаетъ» нѣмецкіе окопы изъ пулемета.
Ждемъ вечера.
Стемнѣетъ, думаемъ мы, подойдутъ подкрѣпленія и тогда мы двинемся впередъ.
Около 8 часовъ вечера получаю приказаніе: съ наступленіемъ темноты отойти назадъ и придти къ штабу того полка, которому мы были приданы.
Около 11 часовъ (по новому временя), когда ещё не совсѣмъ сгустились сумерки мы начали отходить.
Пока мы у нѣмца подъ носомъ, нужно ползти по извилистой мелкой канавкѣ, ведущей къ нашимъ окопамъ.
Пришлось переползать черезъ убитыхъ, которые лежали въ канавкѣ.
По мѣрѣ того, какъ близко подползли до своихъ окоповъ, мы выскакивали изъ канавки и открыто бѣжали Нѣмцы, замѣтивъ насъ, открыли по намъ огонь, но поздно—мы были уже дома.
Какую же картину мы увидѣли у себя въ окопахъ?
Окопы почти совсѣмъ разрушены, то тамъ, то здѣсь лежатъ еще неподобранные убитые. Оказывается, что полкъ, не пошедшій за нами, понесъ въ своихъ окопахъ гораздо больше потерь, чѣмъ мы, пролежавшіе 15 часовъ вблизи нѣмецкой проволоки.
Пришли къ штабу полка.
Тамъ намъ сказали, что мы свою задачу выполнили, и передали намъ большущую благодарность отъ начальника дивизіи за то, что мы отвлекли на себя главныя силы нѣмцевъ и ихъ артиллерію, чѣмъ и содѣйствовали прорыву сибиряковъ.
Насъ послали дальше, версты за полторы, занять складку мѣстности и расположиться тамъ на отдыхъ.
Пришли, подсчитались.
Налицо около 60 человѣкъ.
Пожевали немного каши и улеглись спать на матушкѣ-землѣ.
Подъ голову ладонь, а другой ладонію закрылись и проспали мертвецкимъ сномъ до полдня.
Днемъ перешли на болѣе безопасное мѣсто.
Тутъ мы уже насчитали 63 человѣка, такъ какъ ночью подошло нѣсколько человѣкъ, потерявшихъ васъ.
Въ другихъ ротахъ батальона людей было приблизительно по столько же.
Дни и ночи шёлъ ужасный артиллерійскій огонь.
Подъ грохотъ мы вставали, подъ грохотъ мы и засыпали.
На третью ночь сибиряковъ и нашъ корпусъ смѣнили другіе корпуса, и мы отошли верстъ за 8 въ тылъ, въ деревню.
Утромъ мы узнали, что одинъ изъ полковъ, смѣнившихъ сибиряковъ, подъ обстрѣломъ нѣмцевъ разбѣжался.
Къ счастью, сибиряки ещё не успѣли отойти и вновь заняли позицію, не довѣряя другимъ полкамъ то, что взяли столь дорогой цѣной.
Наши штурмовики были ужасно обозлены на этотъ полкъ.
И я думаю, попадись къ нимъ солдатъ изъ разбѣжавшагося полка, его растерзали бы по клочкамъ.
Дней черезъ пять мы перешли обратно на старое мѣсто, сдѣлавъ пероходъ верстъ въ 30.
20-го іюля нашъ батальонъ экстренно вызвали на усмиреніе 693 Слуцкаго полка.
Полкъ этотъ отказывался отъ наступленія, а теперь не хочетъ выдавать защитниковъ и главарей.
Послѣ маленькой артиллерiйской подготовки, окруживъ полкъ, мы пошли на нихъ цѣпями.
Всѣ, конечно, сдались.
Съ нашей стороны потерь не было.
Полкъ обезоружили и отвели въ тылъ.
Пришлось, за однѣ, сутки съ маневрами сдѣлать болѣе 50 верстъ.
Сейчасъ живемъ опять на старомъ мѣстѣ, по-маленьку стараемся пополнять ряды, ходимъ каждый день на занятія.
Послѣднiе три дня малость прихворнулъ.
Пишите, какія у васъ новости.
Привѣтъ всѣмъ.
Пока до свиданія.
Вашь сынъ Михаилъ Б—нъ.
Ст. Вилейка
6 августа 1917 г.
«Сибирская Жизнь», № 187, воскресенье, 27-го августа 1917 года
